— Неужто на царя перед смертью просветление нашло? — будто бы сам себя вдруг спросил югагир. — И разум пробудился?.. Ответь-ка мне, немец, кроме веления исполнить дело мое, каково еще поручение от царя имеешь?

— Расспросить, как живут югагиры, да предания их записать, — осторожно вымолвил граф. — Из интересу научного…

— Да не скрывай ничего, — подтолкнул его Тренка. — Ведомо мне, добыть календарь, вещую книгу, коей владеет наше племя. Одно токмо скажи: он требовал добыть, яко цари требуют, или просил, яко страждущий?

Яков Вштимович ощутил волну неприятного озноба, окатившую все нутро и теперь готовую выплеснуться наружу.

— Требовал, — непроизвольно признался он.

— Ох, люди, люди, — вздохнул тяжко югагир. — Не ведают рока своего, а имеют дерзость требовать. Что холопы, что цари — все едино слепы. Не стал бы держать меня в юзилище, а послушался бы да помиловал сына своего и позволил бы взять невесту для князя нашего да отпустил с миром — еще бы двенадцать годов прожил! Прославился бы в веках и царство б оставил великим и могучим. А ныне что? Некому даже наследство принять, ибо истинного наследника руками своими сгубил. Теперь взойдет на престол его женка гулящая и станет блуд творить великий. И погрязнут в разврате все ее присные.

Брюса непроизвольно передернуло от слов его, и, справляясь с оцепенением, он спросил:

— Женка его гулящая… Марта Скавронская? Екатерина?

— Имя ее неведомо, поелику без роду она и племени.

— Что он ни скажет, все сбывается, — испуганным шепотом сообщил комендант. — Ты уж не гневи его, ваше высокопревосходительство! Он слепой, а зрит!

— А вот сейчас и испытаем! — Граф встряхнулся, дабы не поддаваться чувствам. — Пошли-ка, любезный, гонца в Архангельск. Пусть передаст царский указ: товарищей его на волю отпустить. А заодно разузнает, что в Петербурге ныне. Да исподтишка, чтобы не распускать худой молвы. С молодца сего сбейте цепи и пришлите в заезжую, я беседовать с ним стану. Здесь у вас не топлено, знобко мне…